Семейно-брачные отношения в России конца 19-начала 20 вв.

Содержание

Введение

1. Взаимоотношения полов в России конца XIX – начала XX вв.

2. Особенности российской сексуальной культуры

3. Семья и брак в России конца XIX – начала XX вв.

Заключение

Литература

Введение

Тема любви, сексуальности и брака врывается в русскую литера­туру, художественную критику, публицистику, эстетику, филосо­фию и теологию в конце XIX — начале XX в. О любви пишут фи­лософы и теологи, такие, как Вл. Соловьев, Н. Бердяев, П. Флорен­ский, С. Булгаков, Н. Лосский, И. Ильин, Л. Карсавин, Б. Выше­славцев, С. Франк. Любви посвящают свои произведения писатели и поэты — И. Бунин, А. Куприн, К. Бальмонт, А. Блок, А. Белый, В. Маяковский, Н. Гумилев, С. Есенин, М. Цветаева, Б. Пастернак, 3. Гиппиус и многие другие. «За несколько десятилетий в России о любви пишется больше, чем за несколько веков, — справедливо отмечает современный философ В. Шестаков. — Причем литерату­ра эта отличается глубиной мысли, интенсивными поисками и ори­гинальностью мышления»*. К сожалению, труды отечественных мыслителей на протяжении всего советского периода были недо­ступны российскому читателю. Лишь после падения коммунизма исчезли и запреты, налагаемые на дореволюционную и эмигрантс­кую литературу советской властью и официальной партийно-госу­дарственной идеологией.

Если начало XX в. и последующий период отмечены значитель­ным вниманием к вопросам взаимоотношения полов, сексуальности и любви, то для XIX в. характерна иная ситуация. «Очевиден тот факт, — отмечает В. П. Шестаков, — что русская философия любви XIX века чрезвычайно бедна: в огромной философской литературе мы не найдем сколько-нибудь значительных сочинений на эту тему. Более того, литературная критика с необычайной и труднообъясни­мой резкостью ополчалась против малейшего элемента чувственно­сти в романах и поэзии...»** Указание на причины такого положе­ния можно усмотреть в словах Н. Г. Чернышевского, «Бог с ними, с эротическими вопросами, — не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян», — пи­сал Чернышевский в 1854 г. Мысль Чернышевского адекватно от­ражает настроения российского общественного мнения кануна ре­форм 1861 г. и последующих годов. Для этих настроений характерна концентрация внимания на вопросах социального значения. Поэто­му и вопросы семьи, брака, взаимоотношения полов рассматрива­ются исключительно с точки зрения социальной. Все они сводятся к так называемому «женскому вопросу», суть которого усматривается в освобождении женщины от социального гнета. Собственно, вся проблематика взаимоотношений мужчины и женщины сведена к проблеме социального угнетения, от которого женщина страдает больше, чем мужчина. Поэтому и решение «женского» вопроса ви­дится на пути революционной перестройки несправедливого обще­ственного устройства, построения нового, «совершенного» обще­ства.

1. Взаимоотношения полов в России конца XIX – начала XX вв.

В XX в. проблема взаимоотношений мужчины и женщины посте­пенно перестает сводиться исключительно к социальному аспекту. Одновременно все более уясняется, что так называемый «женский вопрос» не является исключительно женским: это вопрос взаимоот­ношения полов, и как таковой он в равной мере затрагивает и жен­щину, и мужчину. Вопрос о поле и любви не может быть сведен только лишь к проблеме социального освобождения. По словам Бердяева — «это мучительный вопрос для каждого существа; для всех людей он также безмерно важен, как вопрос о поддержании жизни и о смерти». Таким образом, под проблемой женской эман­сипации или социального освобождения женщин в значительной мере лишь скрывается вопрос гораздо более глубокий — вопрос «метафизический», то есть затрагивающий глубинные основы бытия каждого человека. Однако и проблема женской эмансипации, обес­печения прав женщины, преодоления ее зависимого положения, ра­зумеется, имеет немалое значение, составляя одну из частей или гра­ней более общей и фундаментальной проблемы взаимоотношения полов, любви и сексуальности.

Своеобразие постановки вопроса о женской эмансипации в Рос­сии по сравнению с постановкой на Западе с легкой иронией отмечал еще в XIX в. Е. Леонтьев. «Раз прочел я в какой-то газете, что одна молодая англичанка или американка объявила следующее: «Если женщинам дадут равные права и у меня будет власть, я велю тотчас же закрыть все кофейные и игорные дома, — одним словом, все заведения, которые отвлекают мужчин от дома». Русская дама и девица, — замечает Леонтьев, — напротив того, прежде всего поду­мала бы, как самой пойти туда в случае приобретения всех равных с мужчинами прав».

Характерный для России архетип женщины, о котором мы вели речь выше, — женщины вольной, свободолюбивой, «удалой», ощу­щающей в себе силы вступить в открытое соревнование с мужчи­ной на любом общественном поприще, не мог, конечно, смириться с какими-либо проявлениями дискриминации по половому призна­ку. Вполне естественно, что особенно активно этот женский архе­тип заявил о себе с середины XIX в., когда традиции «талантного», по преимуществу дворянского, XVIII в. ушли в прошлое и на аре­ну общественной жизни вышли так называемые «разночинцы», то есть выходцы из недворянских слоев. В полной мере он обнаружил себя, начиная с первых десятилетий XX в., когда сословные пере­городки рухнули полностью и окончательно и на арену обществен­ной жизни вышли большие массы людей. Если на Западе борьба женщин во многом концентрировалась на юридически-правовой стороне, в частности, на проблеме избирательных прав, то в Рос­сии она с самого начала ставила перед собой задачу достижения женского равноправия в полном объеме. Вопрос обеспечения рав­ных с мужчиной избирательных прав не занимал сколько-нибудь значительного места в женской эмансипации уже по той простой причине, что первый выборный орган власти — Государственная Дума появилась в России только в 1906 г., то есть значительно позднее, чем на Западе. Во многом по этой причине, вопрос об избирательных правах женщин в России не имел самостоятельного значения. Скорее напротив, ясно осознавалось, что этот вопрос представляет лишь малую и не самую главную часть всего объема проблемы женского равноправия.

Важное место в борьбе за женское равноправие занимал вопрос о возможности получения образования. Согласно принятому русским правительством в 1863 г. Уставу университетов, по ряду параметров более прогрессивному по сравнению с предшествующим, женщины к обучению в университетах не допускались. Однако почти одновре­менно были открыты негосударственные (частные и общественные) женские высшие учебные заведения, такие, как Бестужевские женские курсы, женские курсы Герье и др. Для людей более или менее состо­ятельных не было проблем с обучением своих дочерей за границей.

Вероятно, открытые в России в 1870 г. Высшие женские курсы были вообще первым опытом высшего женского образования в Европе. Об этом свидетельствует письмо, направленное организаторам курсов из­вестным английским философом Д. С. Миллем. Он, в частности, писал: «С чувством удовольствия, смешанного с удивлением, узнал я, что в России нашлись просвещенные и мужественные женщины, возбудив­шие вопрос об участии своего пола в разнообразных отраслях высше­го образования. То, чего с постоянно возрастающей настойчивостью безуспешно требовали для себя образованнейшие нации других стран Европы, благодаря вам, милостивые государыни, Россия может полу­чить раньше других». Разумеется, сам факт недопущения женщин к обучению в университетах носил дискриминационный характер. Так или иначе, он подталкивал к активизации борьбы за женское равно­правие, а порой — и к революционной борьбе против существующе­го режима в целом. Тем не менее следует отметить, что проблема обеспечения прав женщин в получении образования в России в основ­ном была решена в первые десятилетия XX в.

Обратим внимание на то, что задолго до приобретения формаль­ного равноправия российские женщины не останавливались перед тем, чтобы вводить подобное равноправие, что называется, «явочным путем», то есть на бытовом, повседневном уровне. В этом, несомнен­но, сказывалась присущая России, так сказать, бытовая свобода, су­ществующая часто в условиях отсутствия политических и правовых свобод. Бытовая свобода женщин проявлялась в том, что порой они даже «захватывали власть», подчиняя себе мужчин, в основном, ко­нечно, из числа своих близких. Француз Шарль Массой в «Секретных записках о России времени царствования Екатерины II и Павла I» посвятил главенствующему положению женщины в России специаль­ный раздел под характерным названием «Гинекократия». К наблюде­ниям французского автора, конечно, следует относиться с иронией, или лучше, — с юмором, в котором есть лишь доля истины. Очевид­но, различие в роли женщин на Западе и в России столь поразило и даже ошеломило его, что он отчасти потерял способность здравого ума, и потому наблюдаемая картина предстала перед ним в гротеск­ном виде. Он, в частности, писал: «Многие хорошо известные в Евро­пе (российские. — В. Ш.) генералы были в эту эпоху в полном подчи­нении у жен своих. Управляющий Финляндией граф В. Пушкин не смел шелохнуться, не послав курьера к жене за советом. Граф Иван Салтыков и нравственно и физически стоял ниже жены своей, а воен­ный министр прямо дрожал перед своей свирепой половиной. Но не подумайте, что это почти всеобщее подчинение происходило от ры­царского отношения... — женщины, упомянутые мною здесь для при­мера, все старые, некрасивые и злые. Подчинение это в буквальном смысле было подчинением слабого сильному... На стороне женского пола было естественное превосходство...

Вдали от двора частенько встречалось то же самое. Многие полков­ничьи жены входили во все мелочи полковой жизни: отдавали офице­рам приказания, пользовались ими для личных услуг, увольняли их, а порой и повышали чинами. Госпожа Меллейн, полковница Тобольско­го полка, командовала им с настоящей военной выправкой; рапорты она принимала за туалетом, сама назначала в Нарве караулы, а благо­душный супруг ее занимался тем временем в другом месте. Когда шведы попытались напасть врасплох, она, по свидетельствам очевид­цев, вышла в полной форме из своей палатки, стала во главе баталь­она и двинулась на врага»*. По заключению Ш. Массона, мужчины в России едва ли не сведены до уровня домашних животных.

Причины этого французский автор видит, во-первых, в том, что во главе государства длительное время находилась женщина — Ека­терина II, отличавшаяся властным и волевым характером: «В цар­ствование Екатерины женщины заняли первенствующее место при дворе, откуда их первенство распространилось и на семью, и на общество». Во-вторых, — в крепостном праве («рабстве» — в его терминологии) и связанными с ним телесными наказаниями, кото­рым подвергались крестьяне, прежде всего мужчины. Далее Массой пишет: «В деревне мужеподобность женщины была еще заметнее. Конечно, это встречается везде, где мужчины порабощены; вдовам и совершеннолетним девицам часто приходится управлять имениями, где, как стадо, живут их крепостные, то есть их собственность, их добро. В таких случаях им приходится вдаваться в подробности, мало подходящие их полу»

Хотя Ш. Массой в своих заметках делает акцент на якобы свой­ственном российской женщине стремлении занять место мужчины и даже принять мужской облик, последние его слова говорят о том, что выполнение женщиной мужских обязанностей во многих случа­ях являлось вынужденным. Такая трактовка представляется более правильной: в силу обстоятельств, не зависящих от желания или нежелания женщины, ей приходилось брать на себя значительную долю заботы о семье и коллективе, в том числе и в той части, кото­рую принято относить к мужской. Например, долгое отсутствие мужчины в крестьянской семье, связанное с несением воинской службы, вынуждало жену брать на себя обязанности главы семьи. Во время войн, которые Россия вела на протяжении почти всей сво­ей истории, так дело обстояло не только в крестьянских, но во всех российских семьях.

Для характеристики взаимоотношения полов в России имеет зна­чение сопоставление показателей средней продолжительности жиз­ни мужчин и женщин. В 1996 г. продолжительность жизни мужчин в Российской Федерации равнялась 57,4, женщин — 72 года. Очевид­но, что природа распорядилась мудро, возложив на женщину труд­ное бремя материнства и одновременно наделив ее большей жизненной силой, чем мужчину. Последний, хотя и сильней физически, обладает меньшим запасом жизненности. Неслучайно, что женщи­ны живут дольше мужчин практически во всех странах, в том числе и в самых развитых. Однако наблюдаемая в России разница в 15 лет едва ли не самая высокая в мире. Для сравнения приведем сведения продолжительности жизни мужчин и женщин в других странах. Так, в Швеции женщины в среднем живут 81 год, мужчины — 76 лет, во Франции — 82 и 74 года соответственно, в Канаде — 82 и 76 лет, в Бельгии — 80 и 73 года, в Мексике — 75 и 69 лет. В чем причины столь значительной разницы продолжительности жизни мужчин и женщин в России? Очевидно, о какой-либо «вине» женщин говорить не приходится. Вообще говоря, препирательства в рассматриваемом вопросе, непременно сводящиеся к перекладыванию вины с одного пола на другой, заведомо бессмысленны и не ведут ни к чему пози­тивному. Причины низкой продолжительности жизни мужчин сле­дует искать прежде всего в факторах социально-экономического порядка.

В советское время на факт недостаточной продолжительности жизни мужчин обратил внимание видный социолог и демограф Б. Ц. Урланис. В ряде статей он нарисовал убедительную картину высокой смертности мужского населения, критического состояния здоровья и психологической уязвимости советских мужчин в период 60-х — на­чала 70-х годов. Особенно большое внимание привлекла его статья в «Литературной газете» с выразительным названием «Берегите муж­чин!». Развернувшаяся вокруг нее дискуссия вполне в духе застойного времени ничем не закончилась, если не считать абсурдных препира­тельств между принявшими в ней участие мужчинами и женщинами. Впрочем, иного и не могло быть в условиях невозможности вести от­крытый разговор о пороках и коренных (а не «отдельных») недостат­ках социалистического общества. Между тем причины неблагополуч­ного положения с мужчинами лежали, что называется, на поверхнос­ти. Они, прежде всего, — в отсутствии условий для действительной самореализации личности в рамках так называемого «развитого со­циализма». Характерная для социализма уравнительность закрывала для большинства пути к творческому самовыражению, а также к тому, чтобы обеспечить достаток, сколько-нибудь значительно пре­вышающий средний убогий уровень. Тщетность всех легальных по­пыток выбиться из общей колеи, обеспечить себе и своей семье дос­тойное существование, конечно, в наибольшей степени угнетающе действовала именно на мужчин, подрывая в них чувство увереннос­ти в себе, лишая самоуважения, что в конечном итоге не могло не приводить к угасанию и утрате самого желания жить. К сожалению, избранный руководством России во главе с Ельциным курс «ре­форм» не улучшил, а ухудшил положение. Он лишь открыл путь к сказочному обогащению для небольшой группы лиц посредством присвоения бывшей социалистической собственности и поставил большинство населения перед задачей элементарного выживания. Наибольшее угнетающее воздействие оказывает не столько актуаль­ное состояние, сколько ощущение бесперспективности, охватившее вследствие так называемых ««реформ» большую часть населения России — за исключением, видимо, Москвы, в которой сосредоточе­ны значительные финансовые и иные ресурсы.

Борьба за женскую эмансипацию не приняла в России сколько-нибудь ярко выраженных массовых организационных форм. Одной из причин этого является непопулярность того типа женщины, кото­рый ассоциируется с «оголтелой» поборницей женского равнопра­вия. О таком типе женщины Бердяев писал: «Все эти девицы из зу­боврачебных курсов, потерявших облик женщины, с истерической торопливостью бегающие на все сходки и митинги, производят от­талкивающее впечатление, это существа, не имеющие своего «я», мужчины третьего сорта». Хотя такой тип и встречается в России, однако ему вряд ли когда-либо удастся добиться массовой поддерж­ки. Во всяком случае, политические спекуляции на женской теме, рассмотрение вопросов семьи и материнства отдельно от общих вопросов социального развития в качестве вопросов якобы исклю­чительно женских, не встречают серьезной поддержки населения. Об этом свидетельствует, в частности, неудача на выборах в Государ­ственную Думу организации «Женщины России».

Вообще говоря, мысль о создании политической организации по половому признаку и о выступлении такой организации на выборах могла прийти только в очень извращенную голову, утратившую ощущение реальности под влиянием длительного воздействия партийно-государственной идеологии советского периода. А имен­но бывшие партийно-государственные деятельницы областного мас­штаба и составили ядро этой организации. Однако большинство российских женщин отнюдь не склонны утрачивать ощущение ре­альности настолько, чтобы посвящать свою жизнь бесплодной пого­не за химерами. Присущий им здравый смысл направляет их энер­гию на практическое решение задач, на осуществление равноправия на деле, на самореализацию в реальной жизни. Российская женщина прекрасно отдает себе отчет в том, что в силах вступить в конкурен­цию с мужчиной на любом общественном поприще и для этого не нужны никакие дополнительные внешние условия. Имея все воз­можности взять на себя любые мужские обязанности, а нередко и [реально принимая их на себя, она скорее внутренне тяготится ими, мечтая о сильном мужчине, способном освободить ее. Женщина в России дорожит своей независимостью, которая является ее есте­ственным внутренним состоянием также, как решимость и трезвость духа.

«В России 8 марта — давно уже не День международной женс­кой солидарности, — отмечала «Независимая газета». — Не стал он и днем борьбы за равноправие женщин, то ли по причине от­сутствия феминисток, то ли из-за своей антифеминистической сути. 8 марта — день любви, и никакие попытки привить день католи­ческого святого Валентина не могут поколебать главенства мар­товского красного дня календаря, кстати, единственного коммунистического праздника, не утратившего международного признания. Даже независимая Армения вернула 8 марта официальный

Завершая рассмотрение вопроса об особенностях взаимоотноше­ния полов в России и переходя к теме о российской сексуальности, обратим внимание на следующее обстоятельство. Известно, что именно две страны, имеющие общие исторические корни, — Дания и Швеция — явились вдохновительницами западной сексуальной революции. И именно в этих странах социальная роль женщины издревле была значительной. Женщина здесь никогда не находилась в столь безусловном подчинении мужчине, как это наблюдалось во многих других странах Европы. Данное обстоятельство позволяет выдвинуть предположение о существовании связи между значитель­ностью социальной роли женщины и ее стремлением к сексуальной раскрепощенности.

2. Особенности российской сексуальной культуры.

Для западноевропейской культуры вплоть до конца XIX в. в це­лом было характерно ханжески-лицемерное отношение к вопросам секса и сексуальных отношений. В качестве примера можно привес­ти описание ситуации в столице Австро-Венгрии Вене, бывшей од­ним из самых значительных центров науки и просвещения в Европе. «Браки были поздними, в особенности у мужчин, которые обзаво­дились семьей лишь тогда, когда могли ее самостоятельно содержать. Поэтому проституция в Вене процветала, а вслед за ней и врачи-венерологи. Нравы были не просто строгими, но, с сегодняш­ней точки зрения, чуть ли не абсурдными... Общество не только подавляло сексуальность, но и строжайшим образом запрещало о ней говорить. С. Цвейг в автобиографии писал о том, что люди были буквально захвачены мыслями на сексуальные темы, но прак­тически никогда не нарушали табу и не должны были на сей пред­мет ничего говорить, причем для женщин этот запрет имел катего­рический характер... Молодая девушка не должна была иметь ни малейшего представления о том, откуда берутся дети, о мужской анатомии, не говоря уже о половой жизни. Цвейг рассказывает гро­тескную историю одной из своих теток, которая в первую брачную ночь прибежала домой к родителям с воплями: она не желает воз­вращаться к этому чудовищу-мужу, который вдруг начал ее разде­вать».

Лицемерие и ханжество в вопросах секса, ставшие характерной чертой западноевропейского общества, порождали множество серь­езнейших проблем. Нередко они вели к тяжелым фрустрациям, свя­занным с неудовлетворенным влечением. Конечно, во многом хан­жество и лицемерие явились изнанкой так называемых «викториан­ских добродетелей», в которых центральное место занимали пред­ставления о мужском и, особенно, женском целомудрии. Однако не меньшую роль играло характерное для второй половины XIX — начала XX в. господство культуры просветительского типа. В рам­ках этого типа культуры человек представал как бесплотное и бес­полое существо, целиком определяемое рационально контролируе­мыми и «научно» осмысляемыми намерениями. Знания, получаемые в процессе образования, ничего не говорили о страстной, чувствен­но-эмоциональной стороне человека, создавая ложное представле­ние о ее несущественности, или еще хуже — изображая ее в качестве грязной, темной, недостойной. Неудивительно, что получение обра­зования сопровождалось во многих случаях накоплением отрица­тельной энергии вследствие запретов, налагаемых по мере получе­ния образования на сексуальную сферу самим человеком. Именно просветительный тип культуры стал причиной ханжески-лицемерно­го отношения к сексу и для части российского общества, прежде всего из числа интеллигенции.

Положение в этой области в России конца XIX в. может быть охарактеризовано словами В. О. Ключевского: «Современная интел­лигентная барышня — пушка, которая заряжается в гимназическом классе, а разряжается в университетской клинике для душевнобольных». Однако лицемерие все же не заходило в России столь далеко, как в описанной ситуации в Вене. Российская женщина всегда чув­ствовала себя менее стесненной, менее «зажатой»: «Любопытно, что приезжавшие на учебу или на лечение женщины из России счита­лись в Вене чуть ли не непристойно «раскованными».

Свойственная России относительная раскованность в вопросах секса сохранялась и в советское время, хотя советской идеологией секс был отнесен к числу наиболее запретных тем. Многим памятен эпизод в одном из первых телевизионных «ток-шоу» эпохи горба­чевской гласности. Его участница, женщина представительного вида, с горячностью воскликнула: «У нас секса нет!» Многие журна­листы на этом основании поторопились сделать вывод об «отстава­нии» России от «развитых» стран и в этой сфере. Однако в действи­тельности мы здесь если и не «впереди планеты всей», то и не после­дние.

Россия еще в первые десятилетия XX в. пережила сексуальную революцию. Весьма серьезные изменения в российской сексуальной культуре происходили и раньше — в XIX в. Они в значительной мере трансформировали бывшую до того господствующей патриар­хальную традицию, превратив сексуальные отношения во вполне «современные» по понятиям той эпохи. Наконец, последняя по вре­мени сексуальная революция в России совпала с периодом горбачев­ской «перестройки» и продолжается до сих пор.

Разумеется, советский период с характерным для него господ­ством обязательной партийно-государственной идеологии затруд­нял нормальную эволюцию сексуальных отношений. Свойственная этому периоду информационная закрытость распространялась и на область секса, как и на взаимоотношения полов вообще. Неудиви­тельно, что значительная часть советских людей пребывала в состо­янии блаженной наивности и неведения относительно проблем сек­суальности и сексуальных отношений. Однако из всего этого нельзя, разумеется, сделать вывод, что секс в Советском Союзе «умер», со­хранившись лишь как средство воспроизводства населения. Есть все основания полагать, что, несмотря на неблагоприятные условия, характерная для России сексуальная культура не только сохрани­лась, но и продолжала развиваться.

Особенности сексуальной культуры, свойственные данной стране, следует отнести к числу ее отличительных цивилизованных черт. С' этой точки зрения всякая страна, обладающая длительной историей и характеризующаяся своеобразной ментальностью, обладает coбственной сексуальной культурой. Последняя включает в себя совокупность норм, стереотипов поведения и ценностей, относящихся к области сексуальных отношений. В центре сексуальной культуры стоят образы половой любви, которые расцениваются в качестве положительных и, соответственно, такие, которые рассматриваются в качестве отрицательных.

На особенности сексуальной культуры оказывают влияние исто­рические традиции, присущие данной стране религиозные ценности, особенности национального характера в целом. В многонациональ­ной стране общенациональная сексуальная культура (как и общена­циональная культура вообще) не находится в прямой зависимости от конфессиональных и этнических традиций. Поэтому можно гово­рить, например, об общенациональной сексуальной культуре в Со­единенных Штатах Америки, не упуская из виду исключительно разнообразный и крайне пестрый этнический и конфессиональный состав населения Соединенных Штатов. Именно так и поступает отечественный сексолог С. И. Голод, особо выделяя американскую сексуальную культуру и характеризуя ее как «прагматическую». К сожалению, исследователь не говорит об общероссийской сексуаль­ной культуре. Из контекста его рассуждений напрашивается вывод, что такой культуры вообще не существует. Помимо американской сексуальной культуры, С. И. Голод дает характеристики еще двух типов — романской и славянской сексуальных культур. Такая клас­сификация не выдерживает критики хотя бы потому, что произведе­на по разным основаниям. Она противоречит принятому им же при­знанию существования общеамериканской сексуальной культуры, которую пришлось бы разложить на романскую, англосаксонскую, скандинавскую, негритянскую и т. п. — чего автор не делает. Пред­ставляется, что неготовность и даже боязнь признать существование общероссийской (в дальнейшем для краткости будем именовать ее «российской») сексуальной культуры обусловлена тем же предрас­судком, который мешает признанию общероссийского менталитета, общероссийского национального характера и в, конечном итоге, признанию самого факта существования российской цивилизации. Несостоятельность подобного взгляда, являющегося в действитель­ности лишь предрассудком, была нами обоснована в главе 1. Там же была изложена идея о «двухъярусной» структуре менталитета, на­родного характера и личности, характерной для стран типа США И России как исключительно многонациональных и многоконфессиональных.

Согласно идее двухъярусности каждый представитель цивилиза­ции является носителем характера и ментальности, общих для данной цивилизации, без обязательной утраты социально-психологичес­ких черт той национальности, к которой он исходно принадлежит. Усвоение общих для данной цивилизации черт не предполагает так­же и обязательного отказа от конфессиональной принадлежности и отрицания тех черт характера, которые связаны с принадлежностью к той или иной конфессии. К числу общих для данной цивилизации черт следует отнести и характерные особенности сексуальной куль­туры.

Прежде всего, бросаются в глаза отличия российской сексуаль­ной культуры от западной. «Русская литература не знает таких пре­красных образов любви, как литература Западной Европы, — писал Н. Бердяев. — У нас нет ничего подобного любви трубадуров, люб­ви Тристана и Изольды, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетты. Любовь мужчины и женщины, любовный культ женщины — пре­красный цветок христианской культуры Европы... У нас не было настоящего романтизма в любви. Романтизм — явление Западной Европы».

Западные традиции романтической любви имеют, как известно, глубокие исторические корни. Они ведут свое начало от XI — XIV вв., от эпохи крестовых походов. В этот период складывается вид любви, который принято характеризовать как куртуазную любовь, как амор. «Вокруг любви возник своеобразный культ... В центре этого культа оказалась конкретная женщина, — пишет современный исследователь. — Амор была личным и избирательным чувством. Предмет любви всегда тщательно выбирался любящим и не мог быть заменен никем другим. Чтобы стать достойной поклонения, женщине... полагалось иметь мужа и быть недосягаемой... Сущ­ность куртуазной любви составляла свободно избранная и свободно дарованная любовь. В средние века считалось, что такая любовь недоступна супругам, руководствовавшимся в своем поведении ин­тересами продолжения рода и собственности, а также политически­ми амбициями... Правила амор строятся на том, что рыцарь тайно поступает на службу к своей возлюбленной. Эта служба возвышает и облагораживает его: служа даме, рыцарь должен доказать свою доблесть. Здесь можно вспомнить слова одного средневекового ав­тора: «Какая чудесная вещь любовь! Она заставляет мужчину обре­сти многие добродетели и развивает в нем положительные каче­ства». Рыцарь должен был вынести любые испытания, изобретенные его дамой... Обычно рыцарь доказывал свою доблесть на турнирах и поединках. Мучения, которым подвергал себя добивающийся рас­положения дамы рыцарь, зачастую приближалось к самоистязани­ям... Считалось, что каждое успешно пройденное испытание ведет к сближению влюбленных». Характерно, что куртуазная любовь культивировалась вопреки установлениям римско-католической церкви: «куртуазная любовь выглядит протестом против претензий христианской церкви на знание абсолютной истины. Являясь анаг­раммой слова гота, слово amor символизирует оппозицию Риму».

Вслед за эпохой куртуазной любви в Западной Европе наступает так называемый «галантный век». Такая характеристика часто при­лагается к XVIII в. «Основным сексуальным лозунгом эпохи было возвращение к природе, секс считали естественным и не видели в нем ничего постыдного. Женщина была создана действительно для любви, а не для того, чтобы доставлять удовольствие мужчине. У |нее была собственная сексуальная жизнь, она имела право на активную роль, а не только на подчинение мужчине. Культ эротизма по­ставил ее в самый центр жизни, все вращалось вокруг нее». При этом «супружеская верность сделалась смешным пережитком, ее никто ни от кого не ждал».

Разумеется, нормы галантной любви распространились только в аристократической среде и даже, точнее, — только в среде при­дворной знати. Однако косвенно они оказывали влияние и на бо­лее широкий круг людей. Оказывали они влияние и на высшие слои российского общества. Так, датский король поздравлял Пет­ра Первого с тем, что тот «европеизируется» — завел себе любов­ницу. «Достойными» продолжательницами традиции европейской галантности стали три следующие властительницы России: Анна Иоанновна, Елизавета Петровна и Екатерина Вторая, через спальни которых прошли десятки любовников. На российскую сексуальную культуру оказывала свое воздействие и вышеупомянутая куртуазная любовь, запечатленная во множестве романов, становившихся дос­тупными все более широкому кругу российских читателей. Однако основные особенности российской сексуальной культуры определя­лись, разумеется, не западноевропейскими влияниями. Они формиро­вались на основе традиций отечественной культуры, образа жизни и менталитета, одновременно составляя неотъемлемую часть после­дних.

Говоря об особенностях российской сексуальной культуры, следу­ет, прежде всего, обратить внимание на такие ее качества, как интим­ность и душевность. Что касается интимности, то она связана с при-

сущей России общей высокой оценкой значения интимности в жизни человека. Согласно такой оценке ценность важнейших сторон челове­ческой жизни определяется их интимностью и может быть утрачена при выставлении напоказ. «На счастье и на несчастье одинаково надо иметь двери, а не выставлять их напоказ», — говорит герой рассказа В. Распутина. С точки зрения российской ментальности не следует, разумеется, выставлять напоказ и столь интимную сторону жизни, как сфера сексуальных отношений. Она есть прерогатива только дво­их и не терпит посторонних. Не случайно русский писатель советско­го периода Виктор Некрасов, проживший свои последние годы в Париже, по свидетельствам очевидцев, «долго не мог привыкнуть к поцелуям на каждом шагу — в метро, в магазине, на улице остановят­ся, обнимутся ни с того с сего — и взасос».

Очевидно, что причины характерно российской установки на интимность сексуальных отношений многообразны и глубоки. Тем не менее не исключено, что они связаны, в том числе, и со столь простым и легко обнаруживаемым обстоятельством, как особеннос­ти российского климата. Длящееся в течение восьми месяцев на» большинстве территории России холодное время года не позволяет/ конечно, проводить сколько-нибудь значительную часть жизни под! открытым небом. Для жителей Италии и Франции да и большин­ства стран Европы последнее вполне привычно: едва ли не большая часть их времени проходит на воздухе — во дворике, в уличном< кафе, на улице. При столь открытом образе жизни просто невоз­можно утаить от других людей многие подробности личной жизни. Да и нет необходимости утаивать, если отсутствуют ограничения, например, религиозного характера, такие, какие имеют место в му­сульманских странах. Образ жизни, при котором едва ли не все со­бытия происходят в присутствии множества людей, делает привыч­ным публичное проявление самых разнообразных страстей, публич­ное выяснение взаимных отношений, и, конечно же, — любовные поцелуи, которые уже никого не удивляют. Впрочем, Россия в ее современном виде вряд ли уступит Франции и Италии по публич­ным проявлениям сексуальности и, в частности, по количеству целу­ющихся на улице. Однако было бы поспешным видеть в данном факте свидетельство утраты характерно российской сексуальной культуры. Он лишь свидетельствует об ее открытости относительно новых форм сексуального поведения и об отсутствии лицемерия, к чему мы еще вернемся.

Таким образом, особое значение интимности для российской сек­суальной культуры связано со взглядом на физические проявления любви как на то, что не предназначено для посторонних глаз. Другая особенность, которая уже была упомянута, — душевность. Именно душевность отношений партнеров служит нравственным оправданием сексуальной связи. Под душевностью понимается сопереживательность и сердечность партнеров, независимость от со­ображений расчета и выгоды, самостоятельность и свобода выбора, совершаемого по велению сердца. Носитель российского менталите­та ждет от любви духовной просветленности, того, что способно одухотворить и осветить жизнь, придать ей смысл, возвышающийся над обыденностью и над практическими нуждами и потребностями. По этим свойствам понимание любви в России во многом противо­стоит ее пониманию в американской сексуальной культуре. В после­дней прагматическая ориентация представлена достаточно отчетли­во. В американской культуре акцентируются рациональные сообра­жения такого типа: удовлетворение сексуальной потребности необ­ходимо во имя здоровья, продолжения рода, стабильности брака и т. п. Разумеется, подобные соображения занимают определенное место и в российской сексуальной культуре, однако, как правило, они не играют роли основных мотивов и двигательных пружин любовных отношений.

Одной из существенных особенностей российской сексуальной культуры является яркая выраженность в ней того аспекта любви, который принято обозначать греческим словом «агапэ». Это аспект милосердия, сострадательного участия любящих, сопереживательность и сердечность. Характерно в этом отношении есенинское вы­ражение «ты меня не любишь, не жалеешь», в котором слова «лю­бить» и «жалеть» являются почти что синонимами, тогда как «я хочу тебя» (I want you) по-русски имеет оттенок вульгарности. Один из художественных фильмов эпохи хрущевской оттепели стал замет­ным событием в духовной жизни страны уже потому, что затронул бывшую запретной тему первой любви. Фильм режиссера Василия Левина так и назывался «Повесть о первой любви» (1957). Он был поставлен по одноименной повести А. Атарова и рассказывал о любви школьников-подростков. Характерно, что возникшее между героем фильма Митей (артист К. Столяров) и героиней Олей (арти­стка Д. Осомоловская) раннее чувство оправдывается авторами, Прежде всего, из соображений сострадания. После смерти матери Оля остается сиротой, а ее друг Митя, не желая оставлять свою подругу в беде, приводит ее в родительский дом. Тема подростко­вой любви решается авторами в тесной связи с мотивом заботы, сострадательного участия в судьбе любимого человека. В отноше­нии Мити к Оле на первый план вынесены именно забота и стрем­ление поддержать в трудную минуту, тогда как собственно сексуальная сторона отношений показана в фильме с исключительным так­том. Сострадательность, сердечное участие, умение сопереживать — таковы главные компоненты любви, превращающие ее в важнейшую часть жизни, способствующую духовному просветлению человека. Эта мысль отчетливо выражена во многих произведениях литературы и кинематографии советского периода. Достаточно назвать такие фильмы, ставшие кинематографической классикой, как «Летят журав­ли», «Дорогой мой человек», «Дом, в котором я живу», «Баллада о солдате» и другие. Такое решение темы отнюдь не являлось данью обязательной партийной идеологии, ибо последняя в таких случаях лишь паразитировала на традиционных ценностях культуры.

Свидетельством глубокой укорененности в русской культуре со­страдательного мотива для любовных отношений служит изображе­ние любви в романах Достоевского. Так, Н. Бердяев подчеркивает, что герой романа «Идиот» князь Мышкин «любит Настасью Филип­повну жалостью, состраданием, и сострадание его беспредельно»*. Согласно Бердяеву, Достоевским особенно глубоко раскрыты две стороны половой любви — сострадание (жалость) и сладострастие. У Достоевского «всюду женщины вызывают или сладострастие или жалость, иногда одни и те же женщины вызывают эти разные отно­шения. Настасья Филипповна у Мышкина вызывает бесконечное со­страдание, у Рогожина — бесконечное сладострастие. Соня Мармеладова, мать подростка вызывают жалость, Грушенька вызывает к себе сладострастное отношение. Сладострастие есть в отношении Вереи-лова к Екатерине Николаевне, и он с жалостью любит свою жену».

Достоевский со свойственной ему проницательностью увидел и четко обозначил два полюса любви, характерные для российской сексуальной культуры. Если сострадание тяготеет к целомудреннос­ти, то сладострастие, напротив, выражает страстную, «дионисийскую» природу любви или, пользуясь образом Бердяева, — «вулкани­ческое извержение, динамитные взрывы страстной природы челове­ка». Любовь, в которой обнаженно противоборствуют сострадание и сладострастие, не подчиняется никаким канонам, никаким прави­лам. Ее проявления стихийны и непосредственны. В этом ее отличие от куртуазной любви, в которой партнеры строго следуют приня­тым правилам, играют взятые на себя роли. Кроме произведений Достоевского такой тип любви нашел свое отражение во многих произведениях отечественной литературы. Ярким ее примером яв­ляется любовь Григория Мелихова и Аксиньи в «Тихом Доне» М. Шолохова. Здесь сострадание и сладострастие непосредственно совмещаются в одном глубоком, сложном и противоречивом чувстве. Герой «Поднятой целины» Давыдов ощущает сладострастие по отношению к Лушке, в его же чувстве к Варе преобладают моти­вы сострадания.

Сладострастие в своем обнаженном виде неизбежно переходит в разврат. Последний разрушает человеческую личность, губит чело­века. В образе Свидригайлова Достоевским показано перерождение личности, гибель личности от безудержного сладострастия, пере­шедшего в безудержный разврат. В основе абсолютизации сладост­растия лежит представление о половом акте как унизительном для человека, греховном состоянии. Именно представление о неустрани­мой греховности, животности и, следовательно, запретности поло­вых отношений составляет движущую силу сладострастия. Но такой же глубоко ложный взгляд на половые отношения может лежать и в основе строгого морализма, категорически отрицающего всякое по­ложительное значение полового акта для межличностных отноше­ний. При таком взгляде оправданность полового акта усматривается исключительно в деторождении. Стремление же к половому акту са­мому по себе с этой точки зрения есть якобы не что иное, как низмен­ное желание удовлетворения похоти. Глубоко ошибочный взгляд на половой акт как на унизительное для человека животное состояние далеко не преодолен в рамках российской сексуальной культуры. Наиболее ярко этот взгляд представлен в воззрениях Л. Н. Толстого.

Согласно Толстому, половая любовь вообще не имеет ничего общего с любовью как таковой, с любовью подлинной. Он писал: «Называют одним и тем же словом любовь духовную — любовь к Богу и ближнему и любовь плотскую мужчины к женщине или жен­щины к мужчине. Это большая ошибка. Нет ничего общего между этими двумя чувствами. Первое — духовная любовь к Богу и ближ­нему — есть голос Бога, второе — половая любовь между мужчи­ной и женщиной — голос животного». Согласно Толстому, сладо­страстие есть грех и грязь, проявление животности. Предаваться сладострастию возможно лишь, как предаются тайному пороку.

«Мы до сих пор отравлены этим ощущением греховности и нечи­стоты всякого сладострастия любви и грязним этим ощущением тех, кого любим», — писал по поводу подобных воззрений Н. Бердяев. Он настаивал, что «вопрос о сладострастии иначе должен быть по­ставлен, пора перестать видеть в сладострастии уступку слабости греховной человеческой плоти, пора увидеть правду, святость и чи­стоту сладострастного слияния». Согласно Бердяеву, «само сладо­страстие может быть разное: может быть дурное и уродливое, но может быть хорошее и прекрасное. Может быть сладострастие как рабство у природной стихии, как потеря личности, но может быть и сладострастие как освобождение от природных оков, как утвержде­ние личности».

Вопрос о природе половых отношений, об их оценке с позиций нравственности является одним из жгучих вопросов человеческого бытия. В конечном итоге именно на решение этого вопроса были направлены все сексуальные революции, происшедшие в Европе и мире в XX в. «Сексуальная революция произошла в Америке приблизительно во время Первой мировой войны, — пишет американский автор, — и с тех пор каждое последующее поколение женщин исходило из новых представлений о сексуальной свободе, развивая их даль­ше»**. Конечно, можно считать, что уже галантный XVIII в. произ­вел первую сексуальную революцию. Но она коснулась очень незна­чительной части населения, преимущественно высших кругов обще­ства. Кроме того, — и это самое важное, — решение, предложенное галантной эпохой, не могло устроить большинство людей: уж очень сильно оно расходилось с нормами общепринятой морали и нрав­ственности. В Европе XVIII в. в общем и целом оставались господ­ствующими патриархальные взгляды на сексуальные отношения. Эти взгляды отвергали самоценность половых отношений, половой акт оправдывался только необходимостью деторождения. Напри­мер, с точки зрения крупнейшего мыслителя XVIII в. И. Канта, по­ловой акт, не преследующий цели продолжения рода, не оправдан даже в законном браке. «Цель природы в совокуплении мужчин и женщин, — писал И. Кант, — в продолжении, то есть сохранении рода; поэтому по меньшей мере нельзя действовать против этой цели. Но позволительно ли, не принимая во внимание эту цель, та­кое совокупление (даже если это происходит в браке)?»

По мнению М. Лернера, сексуальная революция в Америке пер­вых десятилетий XX в. учредила три свободы: «свободу нарушать формальные кодексы; свободу избирать формы сексуального пове­дения, отличные от общепринятых; свободу полного самовыражения в интимной сфере как необходимое условие счастья». Сексуаль­ная революция происходила в России приблизительно в то же вре­мя, что и в Европе и США — от кануна Первой мировой войны и включая начало 20-х годов. Ее движущие мотивы были в общем и целом те же, что и в Европе и Америке, — протест против ограни­чений и запретов, налагаемых на область секса традиционной мора­лью, протест против общепринятого лицемерия по отношению к сексу.

Однако после Октябрьской революции и гражданской войны российская сексуальная революция приобрела своеобразие, суще­ственно отличающее ее от европейской и североамериканской. Это своеобразие предопределилось большевистской властью, в первую очередь, ее установкой на мировоззренческую монополию, на по­давление инакомыслия. В условиях все более укрепляющейся боль­шевистской диктатуры обсуждение вопросов секса не могло прохо­дить иначе как под лозунгами классовой борьбы и мировой револю­ции. Прямая зависимость от политической линии партийно-госу­дарственной власти предопределила две главные особенности послеоктябрьского периода российской сексуальной революции: крайний радикализм и многообразие точек зрения в начале 20-х годов и, напротив, установление «сверху» обязательного для всех единого кодекса сексуального поведения в начале 30-х. Обсуждение проблем сексуальных отношений велось в рамках выработки новой, так называемой «пролетарской» морали, призванной отбросить все достижения предшествующей мысли как ненужный хлам, как «бур­жуазные» предрассудки. В условиях, когда стали недоступными ра­боты многих отечественных авторов дооктябрьского периода, так же как и труды авторов зарубежных, обсуждение сексуальных про­блем не отличалось достаточным уровнем знаний и культуры. Не­редко оно вырождалось в простое провозглашение радикальных лозунгов безграничной сексуальной свободы. Семья и брак отверга­лись как «пережитки капитализма».

В 20-е годы широкую популярность получила повесть С. Малашкина «Луна с правой стороны», посвященная новой, «пролетарски-рево­люционной» трактовке сексуальных отношений. Повесть широко об­суждалась на тысячах диспутов по всему Советскому Союзу. Ее глав­ный герой Исайка Чужак выразил новое кредо в речи перед участника­ми групповых сексуальных игр. «Стоя на столе перед несколькими парами юношей и девушек (последние... были одеты в газовые про­зрачные платья), он, как заправский оратор, вещал: любовь красива и свободна только до тех пор, пока есть необходимость в другом. Ведь марксизм говорит: сознание необходимости — это и есть свобода. В любви люди дополняют друг друга и лишь из такого сочетания мо­жет получиться полный человек. Поэтому нарушение гармонии, по­явление диссонирующих ноток должно приводить к разрыву связи. В противном случае отношения перерождаются в насилие одного пола над другим. Следует ли страшиться разрыва? — задается риторичес­ким вопросом студент. И отвечает в категорической форме — нет. Ибо это вполне закономерно. И затем Исайка уточняет: живя в «иных» условиях, он встречает женщину — товарища по делу и взглядам, у них зарождаются общие интересы, они стали дополнять друг друга и тем самым устанавливается новая связь, а предыдущая с полным со­знанием необходимости расторгается».

Однако взгляды, подобные высказанным героем повести, не на­ходили широкой поддержки в молодежной среде. Они скорее высту­пали своеобразным вызовом прежним представлениям. Что же каса­ется положительного решения, то в рассуждениях Исайки его по сути и нет, — ведь не принять же за таковое наивные рассуждения о «свободе необходимости»! Обязательные для всех сексуальных рево­люций отрицание прежних форм сексуальных отношений, протест против ханжества и традиционных запретов не могли не сопровож­даться поиском новых идеалов, новых форм нравственного оправ­дания секса. Одним из ответов на этот поиск можно считать статью известной большевистской деятельницы того периода Александры Коллонтай под выразительным названием «Дорогу крылатому эро­су!». Если исключить из статьи неизбежную по условиям эпохи ком­мунистическую риторику, то в ней можно усмотреть целый ряд по­ложений, достаточно убедительно отвечавших на острые вопросы сексуальной революции. Коллонтай, во-первых, подчеркивает, что для любви не могут быть устанавливаемы внешние ограничения — любовь есть сугубо внутреннее дело ее участников. Общество не вправе предписывать любящим какие-либо обязательные формы сексуальных отношений; выбор этих форм — суверенное право партнеров. Во-вторых, моральными можно считать такие отноше­ния полов, которые сопровождаются духовно-эмоциональными пе­реживаниями обоих партнеров. То есть это такие отношения, кото­рые, если и не могут быть названы любовью по самым высоким меркам, то, по меньшей мере, окрашены в любовные тона и сопро­вождаются любовной страстью. Наконец, Коллонтай подчеркивает недопустимость отношений, при которых один из партнеров рас­сматривается другим как собственность, как средство, не как цель. Напротив, равенство и взаимное уважение, понимание друг друга суть непременные условия любви.

Тесная связь российской сексуальной революции 20-х годов с партийно-государственной идеологией не позволила этой револю­ции протекать в формах свободного и широкого обсуждения. Ре­зультаты дискуссий в последующее время намеренно замалчивались, находились под запретом. Уже в 30-е годы в вопросах секса востор­жествовала линия столь же лицемерно-ханжеская, какой она была до начала обсуждений. Разница состояла в том, что теперь лицемерие и ханжество выступили в «революционной» классово-большеви­стской словесной оболочке. Для примера можно привести следую­щие пассажи: «Половой отбор должен строиться по линии классо­вой, революционно-пролетарской целесообразности, а потому в любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, уха­живания, кокетства и прочие методы специального полового завое­вания». Или: «Класс, в интересах революционной целесообразности, имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов».

Вмешательство партийных и комсомольских органов «в половую жизнь своих членов» стало повседневной советской практикой на долгие десятилетия. В ходе такого вмешательства святотатственному осквернению подвергались самые интимные переживания и чувства, выставлялось на общественное поругание то, что должно составлять сокровенную тайну, принадлежащую лишь двоим, бесцеремонно и скрупулезно выискивался всякого рода «компромат» с целью дискре­дитации противоположной стороны. Не удивительно, что многие пары и даже семьи оказывались не в состоянии вынести публичные надругательства и распадались. К тому же в обстановке политических репрессий борьба за «чистоту» половых отношений нередко исполь­зовалась как удобный повод и средство для достижения карьерных целей, для дискредитации политических противников и т. п.

Несмотря на столь неудачное завершение, тем не менее вряд ли оправданно отрицать положительное значение сексуальной револю­ции в России 20-х годов. Вопреки неизбежной в тех условиях зависи­мости от идеологических догм, российская сексуальная революция в целом учредила те же свободы, на которые обратил внимание амери­канский автор, характеризуя аналогичную революцию в США: «свободу нарушать формальные кодексы; свободу избирать формы сексуального поведения, отличные от общепринятых; свободу полного са­мовыражения в интимной сфере как необходимое условие счастья». Несомненно, осуществление этих свобод сталкивалось в условиях Большевистской власти с гораздо более серьезными трудностями, чем в странах Запада. Однако, надо иметь в виду, что речь в данном кон­тексте идет, прежде всего, о внутренней свободе, о снятии запретов внутреннего характера. Российский человек теперь мог решиться на нарушение внешних запретов, если был уверен в своей правоте внут­ренне, находил самостоятельное моральное оправдание, исходил из собственных нравственных предпочтений. Возврат к безусловному восприятию внешних запретов в полном объеме стал невозможен.

Сексуальная революция, начало которой совпало со временем горбачевской перестройки (то есть вторая российская сексуальная революция в XX в.), во многом оказалась не более чем «повторением пройденного». Общество в короткие сроки и в форсированном режиме, часто в уродливой форме, публично и открыто воспроизве­ло то, что было хорошо известно, но было погребено под прессом всяческих запретов. На волне, прорвавшей плотину запретов, в пер­вую очередь появились всякого рода низкопробные и безвкусные поделки, призванные эпатировать читателя и зрителя. В какое-то время едва ли не все места массового скопления людей — вокзалы, аэропорты, гостиницы и др. — покрылись плакатами сексуального содержания. Впрочем, вскоре здравого ума хватило, чтобы понять, что сексуальная революция отнюдь не равнозначна развешиванию фотографий голых девиц везде, где заблагорассудится. Подлинной же новостью десятилетия 90-х годов XX в., имеющей не показное, а существенное значение, стало открытие нашим читателям ранее не­известного ему огромного пласта западной литературы по вопросам секса, среди которой много по-настоящему серьезных произведений. Освоение новой для российского читателя зарубежной и забытой отечественной литературы по вопросам любви и секса следует счи­тать основным содержанием современного этапа сексуальной рево­люции в России. Это, следовательно, по преимуществу «образова­тельный» этап. Кроме произведений, которые можно отнести к серь­езным, огромное влияние на современную сексуальную культуру России оказывает, разумеется, западная массовая культура. Именно она во многом определяет черты сексуального поведения, признаю­щиеся сегодняшней молодежью «модными», «современными» и т. д. Легкая усвояемость (в большинстве случаев поверхностная) запад­ных и вообще зарубежных образцов — характерная черта российс­кой сексуальной культуры. Заимствованные образцы отнюдь не раз­рушают исконного, самобытного, а образуют с ним некоторое сложное, рационально трудно постижимое единство — «внешнюю дисгармонию при внутренней гармоничности». Это не может не свидетельствовать об открытости российского характера по отно­шению к новым формам сексуального поведения, об отрицательной оценке ханжески-лицемерного отношения к вопросам секса.

2. Семья и брак в России конца XIX – начала XX вв.

«Русский человек несемейственный», — утверждал Константин Леонтьев. Леонтьев обращал внимание на резкие отличия от рус­ского национального характера тех народов, которые близки русским по языку и вере и которых общественное мнение в России рассматри­вало как народы-братья. «И греки, и болгары, — писал он, — по духу домашней жизни своей одинаково буржуа, одинаково расположены к тому, что сами же немцы обозвали филистерством... Тогда как размашистые рыцарские вкусы польского шляхтича ближе подходят к казачьей ширине великоросса».

Действительно, во многих произведениях отечественного искус­ства мы встречаем картину, в которой муж находится как бы за пределами семьи. Не мужчина-семьянин, а мужчина-непоседа, за­нятый покорением Севера, Сибири или Дальнего Востока, участ­ник гигантских строек, мужчина, уходящий на войну, в крайнем случае — целиком поглощенный наукой, — таков один из популяр­ных мужских образов российского искусства. Он запечатлен во мно­гих кинофильмах советского времени, таких, как «Добровольцы», «Два капитана» (по роману В. Каверина), «Летят журавли», «Девять дней одного года» и другие. В свою очередь, жизненная ситуация жены, ожидающей мужа, ушедшего в силу тех или иных обстоя­тельств (чаще всего драматических или даже трагических) в далекий поход, становится основой и мотивом многих выдающихся произве­дений русской литературы, — от «Плача Ярославны» в «Слове о полку Игореве» до знаменитого стихотворения Константина Симо­нова «Жди меня». Тот же мотив семейной разлуки находим, напри­мер, в популярной песне советских времен:

Лейся песня на просторе, Ты не жди, не плачь, жена. Штурмовать далеко море Посылает нас страна!

Несомненно, что обилие подобных сюжетов объясняется особен­ностями российской истории, тяжелейшими историческими испыта­ниями, выпавшими на долю россиян, а также постоянной необходи­мостью освоения огромных пространств с суровыми климатически­ми условиями. Искусство, конечно, не могло не отразить обуслов­ленных этими обстоятельствами ситуаций семейной разлуки и связанных с ними переживаний. Однако нельзя не усмотреть в про­изведениях искусства и в самих этих жизненных ситуациях характер­ную для русского духа устремленность вдаль, его нежелание ограни­чить себя узкими рамками домашнего уюта и комфорта.

Я хотел бы остаться с тобой, Просто остаться с тобой, Но высокая в небе звезда зовет меня в путь.

Автор этих строк, ставший популярным в 80-х годах рок-музы­кантом, выдающийся российский певец и композитор Виктор Цой точ­но выразил эту характерную устремленность ввысь и вдаль, ставшую неотъемлемой чертой общероссийского национального характера. В ее основе — удаль, по словам сторонника евразийства Н. С. Трубец­кого, «добродетель, непонятная ни романо-германцам, ни другим славянам». Устремленность российского духа к возвышенным и широким перспективам — отнюдь не непреодолимое препятствие для семейной жизни, о чем мы подробнее скажем ниже.

В ситуации разлуки по-особому осмысливается миссия жены. Она не только в том, чтобы ждать и плакать, но и в том, чтобы выручать попавшего в беду мужа. Такой взгляд на женскую миссию обнаруживается уже в «Слове о полку Игореве». «В сущности, лю­бовный сюжет «Слова» выстроен как антикуртуазный роман, где героиню спасал ее возлюбленный или рыцарь-супруг, — пишет Свет­лана Кайдаш. — Ярославна сама вызволяет мужа из беды». Как известно, куртуазная любовь предполагает преодоление мужчиной множества препятствий, с которыми он должен справиться самосто­ятельно. Женщина же остается наблюдательницей или судьей, хотя и пристрастным, но принципиально находящимся в стороне, «над схваткой». Важнейший смысл куртуазного романа в том, что муж­чина, демонстрируя свою доблесть, побеждает всех врагов и выру­чает свою возлюбленную. Любовь достается ему как награда за мужество и отвагу. Своеобразной вариацией на темы куртуазной любви можно считать, например, романы Дж. Флеминга и постав­ленные по ним фильмы о Джеймсе Бонде. В куртуазной схеме жен­щина в целом пассивна, она — награда или своего рода добыча в соревновании мужчин. В «Слове» же роль женщины представлена как более активная. Такая же, активная роль отводится женщине во многих произведениях русской литературы: вспомним пушкинскую Татьяну, которая первой решается на признание в любви в письме к Евгению Онегину. Активность женщины предполагает и соответ­ствующее изменение роли мужчины. От него теперь требуются не только мужество и отвага, но и такие качества, как душевная чут­кость, способность понять женскую душу, по достоинству оценить ее порывы. Неслучайно Пушкин, как и читатели, справедливо (хотя и очень деликатно) укоряет Онегина за холодность и равнодушие.

Есть достаточные основания утверждать, что для России харак­терно доминирование женщины в семье и, соответственно, подчи­ненное положение мужа. О ведущей семейной роли женщины прямо или косвенно свидетельствуют многие произведения отечественной культуры и другие источники. Молодой Н. Г. Чернышевский, размышляя накануне свадьбы о своей будущей жене, писал: «Я всегда должен слушаться и хочу слушаться того, что мне велят делать, я сам ничего не делаю и не могу делать — от меня должно требовать, и я сделаю все, что только от меня потребуют; я должен быть под­чиненным... так и в семействе я должен играть такую роль, какую обыкновенно играет жена, и у меня должна быть жена, которая была бы главой дома. А она именно такова. Это-то мне и нужно».

По свидетельству двоюродной сестры Чернышевского, главен­ствующее положение в родительском доме Чернышевского занима­ла мать, отец же находился в подчиненном положении: «Что Евге­ния Егоровна скажет, то Гавриил Романович и выполняет. У нас в семье только и было разговору, Евгения Егоровна делала то-то, Евгения Егоровна распоряжалась так-то». Очевидно, что Черны­шевский переносил опыт жизни своих родителей на свою собствен­ную.

Характерно, что в случае Чернышевского мы можем проследить, как сказывается бытовое доминирование женщины на области сек­суальных отношений. Чернышевский уступает сексуальную инициа­тиву женщине: «Как это будет совершаться у нас? Я желал бы, чтоб это устроилось так, чтоб обыкновенно я бывал у нее по ее желанию, чтоб инициатива была не так часто с моей стороны. Но это против­но всем обычным отношениям между полами? Что ж такого? У нас до сих пор все наоборот против того, как обыкновенно бывает меж­ду женихом и невестой: она настаивает, я уступаю... Почему же не быть так и в половых отношениях? Обыкновенно жених ищет неве­сты, подходит к ней, заговаривает с нею — я наоборот, я дожида­юсь, чтоб она подошла ко мне и сказала: «Говорите со мной, сидите со мною». Так и тут — может быть, и будет так: «Вы можете быть ныне у меня». — «Покорно благодарю, О. С.» («О. С.» — Ольга Сократовна, жена Чернышевского. — В. Ш.). Как видим, сам Чер­нышевский осознает нетипичность своего желания уступить сек­суальную инициативу жене. Что же касается доминирующей роли женщины в остальных вопросах семейных отношений, то такая роль рассматривается им как традиция предков, которой он следует, не стремясь внести в нее ничего принципиально нового.

Доминирующее положение женщины в семье свойственно не только России. «Однажды мне пришлось участвовать в собеседова­нии молодых девушек, — пишет японский автор, — разговор зашел о супружеских отношениях в Японии. Я с удовольствием выслушал единогласное и откровенное мнение, что в семье у каждой из собеседниц мать занимает главное место, а отец, хотя и не выражает этого на словах, проявляет к матери исключительно бережное отно­шение. И я полагаю, что такое положение существует не только в семьях присутствовавших на собеседовании девушек, но и характер­но вообще для всякой японской семьи». Можно сделать вывод о том, что в доминирующем положении женщины в семье нет ничего необычного или исключительно российского. Более того, если жен­щина — устроительница семейного очага, то иначе и не может быть, — ее роль в семье непременно должна быть главенствующей. Для понимания особенностей семейных отношений в России имеет значение еще один образ, также представленный в российс­кой ментальности. Это — лихой мужчина, любитель и любимец женщин. «Нет спора, наш великоросс по природе «вивёр», — пи­сал Леонтьев. — Пламенная религиозность его сочетается, как у ита­льянца, нередко с большим женолюбием и любовью к кутежу». «Болгарин или серб, если склонен к сластолюбию и женолюбию, то из него скорее выйдет лицемер вроде Jacque Ferrque в «Парижских тайнах», чем Лихач-Кудрявич Кольцова». Образ лихого мужчи­ны — любителя женщин не столь уж ярко представлен в российском искусстве и литературе. Тем не менее его следует отнести к числу ха­рактерных для российской ментальное.

Вместе с тем необходимо особо подчеркнуть, что для российской ментальности характерно понимание девичества и супружества как образов жизни, существенно отличных друг от друга. При этом каж­дый из них по-своему хорош, по-своему интересен. Если супруже­ство налагает на женщину целый ряд обязательств, неизбежно огра­ничивает ее свободу, то одновременно оно дает женщине (как и мужчине) новые жизненные ощущения, обогащает палитру пережи­ваний, делает жизнь более насыщенной и полной. Забота о семье может восприниматься не как обременяющая тяжесть, а как ра­дость, недоступная тем, кто не обзавелся семьей и, следовательно, лишен возможности о ней заботиться. Вместе с тем в российской ментальности представлен и противоположный взгляд на супруже­ство — как на мрачный период в жизни женщины. В рамках этого взгляда семейная жизнь порой воспринимается едва ли не как катор­га, как заточение, как жизнь, полная мучительных страданий, как безрадостное состояние угнетенности и подавленности. Надо при­знать, что в популяризацию такого взгляда внесла немалый вклад русская классическая литература XIX в.

Ранее мы уже отмечали, что было бы неверным смотреть на ли­тературу как на прямое отражение жизни. Вряд ли правильно по литературе делать однозначные выводы относительно жизни и до­минирующих в ней форм, укладов и обычаев. Так, во всей русской (впрочем, как и в западной) литературе едва ли найдется сколько-нибудь яркое описание хотя бы одной счастливой супружеской пары, едва ли встретится запоминающийся образ женщины, по-на­стоящему счастливой в браке. А вот женщин-страдалиц, стремящих­ся вырваться из семьи, как из клетки, — великое множество. Доста­точно вспомнить Катерину из «Грозы» А. Н. Островского и Анну Каренину Л. Толстого. Литература является активным фактором жизни хотя бы потому, что изучается в школе, воздействует на фор­мирование мировоззрения, причем в юном возрасте. В этом смысле ее значение тем более велико, что в России на протяжении длитель­ного периода были ослаблены многие механизмы социальной регу­ляции. Так, влияние церкви на мировоззрение и поведение большин­ства людей в России стало незначительным еще в предреволюцион­ные годы, а в советское время было сведено почти на нет. Невелико оно и в постсоветской России.

Счастье и радость семейной жизни способен испытать тот, кто готов вынести совершенно естественные для нее тяжести, преодо­леть немалые трудности, без которых семейная жизнь невозможна.

Семья может приносить удовлетворение тому, кто в детские годы сформировал для себя положительный образ семейного существова­ния, с молодости живет ожиданием семейного счастья, будучи готов во имя него перенести немалые трудности и ограничения.

Образ семейной жизни формируется под воздействием детских впечатлений, отрезка жизни, проведенного в родительской семье. Кто в детстве был окружен семейным теплом и заботой, тот в зрело­сти, как правило, оказывается способным к творчеству собственной семейной жизни. Тому же, кому в детстве не повезло, наука семейно­го бытия дается с большим трудом. Сказанное можно отнести и к великому русскому поэту, автору приведенных строк. Сложившийся в детстве негативный образ семьи, несомненно, повлиял на судьбу Некрасова, на обстоятельства его личной жизни, на его неспособ­ность создать полноценную семью. Именно этим, видимо, можно объяснить (хотя бы отчасти) широко известный факт, что Некрасо­ву в конечном итоге пришлось делить со своим другом одну женщи­ну на двоих, то есть жить жизнью, по-французски называемой «ме-наж-а-труа». Некрасов не единственный из русских поэтов, испытав­ших на себе этот путь. В XX в. его опыт был повторен не менее известным автором, ставшим классиком советской литературы, но также не сумевшим обрести семейного счастья и закончившим жизнь трагически. Живя втроем с любовницей и ее мужем, Маяков­ский к тому же, в отличие от Некрасова, не затруднял себя тем, что­бы брать на свои плечи заботу о материальном благосостоянии «троицы», предпочитая жить на средства мужа, высокопоставленно­го советского чиновника.

Домашний очаг — то, вокруг чего группируется семья, то, что выражает тепло и уют родного дома, теплоту и интимность род­ственных отношений. Есть основания полагать, что, будучи не очень ярко представленным в культуре, понятие домашнего очага играло немалую роль в российской ментальное™. В пользу такого предположения говорит тот факт, что до 20-х годов XX столетия для России была характерна многодетная семья, насчитывающая в среднем от четырех до шести детей. Очевидно, что воспитание тако­го количества детей уже само по себе предполагает прочность се­мейных уз, заботу об устроении и оберегании семейного очага. Последующие бурные события российской истории XX столетия не способствовали, разумеется, укреплению семьи. Стремительный процесс урбанизации (роста городов и массового переселения из деревни в город), массовое участие молодых людей в грандиозных стройках социализма вызвали к жизни понятие, совершенно невоз­можное в условиях дореволюционной России, — понятие общежи­тия (ранее применявшееся только для монастырей — «общее житие» монахов). Общежитие — это именно то, что по своей сути противо­положно домашнему очагу. Миллионы людей за годы советской власти прошли через общежития, а многие из них провели там зна­чительный отрезок своей жизни. Советское общежитие — символ временности, непрочности существования, символ неустроенности. (Речь не идет о студенческих общежитиях, которые распространены во всем мире и способствуют обретению молодым человеком само­стоятельности.) Общежитие, конечно, запечатлено в современной российской ментальное™ и является фактором, способствовавшим ввытеснению из него понятия домашнего очага. Другим таким фак­тором стала большевистская сверхреволюционность, особенно ярко проявившаяся в первое десятилетие советской власти.

Большевики рассматривали семью в качестве реакционного инсти­тута, в качестве тормоза на пути прогресса. «Революция сделала геро­ическую попытку разрушить так называемый «семейный очаг», — писал Л. Троцкий, — то есть архаическое, затхлое и косное учрежде­ние... Место семьи... должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания... Доколе эта задача не решена, 40 миллионов советских семейств остаются гнездами средневековья». И хотя во второй половине 30-х годов резко отри­цательное отношение к семье в официальной идеологии было от­брошено, семья продолжала рассматриваться как явление второсте­пенное, подчиненное задачам, которые неизмеримо превосходили по своему значению задачи семейной жизни. Об этом свидетельство­вало выдвижение официальной идеологией известного тезиса о «се­мье — ячейке общества». Этот, по сути, бессодержательный тезис вошел в учебники обществоведения всех последующих десятиле­тий вплоть до наших дней. Единственный реальный смысл этого тезиса — в подчинении семьи общественному целому, рассмотрение ее исключительно как средства для решения общественных задач, в контексте советской эпохи — задач партийно-государственных. К сожалению, отношение к семье как к тому, что не заслуживает вни­мания, осталось и в 90-х годах характерной чертой государственной политики постперестроечной России. Впрочем, такое отношение лежит в русле свойственного этой политике общего пренебрежения к интересам подавляющего большинства населения.

Следует отметить, что отрицательное отношение к семье на опре­деленном этапе было достаточно распространенным и на Западе. Так, французские студенты во время знаменитых студенческих выс­туплений 1968 г. выдвинули лозунг «отмены семьи» как «буржуазно­го» института. Правда, это произошло не без влияния троцкизма, как и других учений леворадикального толка, в 20—30-е годы попу­лярных в России. Для леворадикальных политических направлений (коммунизм, анархизм, троцкизм и др.) характерно в целом отрица­тельное отношение к семье, или, в лучшем случае, — рассмотрение ее в качестве исторически преходящего, временного института, ко­торый в будущем должен отмереть. В противовес этому, партии консервативной направленности, такие, как партия консерваторов в Великобритании, республиканцев в США, христианско-демократические партии Германии, Италии и ряда других стран Европы, в своих программах подчеркивают значение семьи, уделяют вопросам ее сохранения и укрепления большое внимание. На Западе семью принято относить к числу так называемых «консервативных» ценно­стей, наряду со свободой предпринимательства, частной собствен­ностью, правами личности и другими. К сожалению, в постперест­роечной России не нашлось пока ни одной влиятельной политичес­кой силы, в том числе и среди партий демократической и даже кон­сервативной ориентации, провозгласившей бы семью одним из своих важнейших ценностных ориентиров.

Резкое противопоставление общественного служения заботе о семье, несовместимость семейного и общественного возникает, если под общественным служением понимается нечто особенное, отлич­ное, например, от занятия профессиональной деятельностью, от творчества в рамках профессии или общественной деятельности. Общественное служение российская интеллигенция на протяжении второй половины XIX в. и первых десятилетий XX в. понимала как нечто особенное, как служение установке на радикальную переделку общества и, в целом, на радикальную переделку бытия, на своего рода «социальный титанизм». С 60-х годов XIX в. русская литерату­ра была проникнута пафосом общественного служения, понимаемо­го именно в указанном специфическом смысле. Социальный тита­низм предполагал отречение от индивидуальной жизни во имя об­щества. Так называемая «натуральная школа» русской литературы XIX в., «реальная критика», некрасовский «Современник», романы Чернышевского и статьи Писарева утверждали идею общественного служения в качестве важнейшего долга личности, которому следует целиком подчинить все другие стороны и проявления жизни. Литера­тура советского времени полностью унаследовала эту идею в таких произведениях, как роман Н. Островского «Как закалялась сталь», в производственных романах 30-х годов — «Время, вперед!» В. Ката­ева, «Гидроцентраль» М. Шагинян и многих других. Идея безоста­точного подчинения индивидуальной жизни личности общественно­му целому нашла свое выражение во множестве проявлений не толь­ко литературы и искусства, но и жизни. Ее можно считать одной из существенных сторон российской ментальное™ по вопросу об отно­шении общества и личности (см. главу 9 «Общество и личность в России»).

Безостаточное служение обществу, конечно, не оставляло сколь­ко-нибудь значительного места для семьи, понимания семьи как са­мостоятельной ценности, а не только как средства для достижения общественных целей. Установка на социальный титанизм, на ради­кальное и быстрое улучшение общества посредством столь же ради­кальных, по преимуществу революционных методов, конечно же, исполнена внутреннего благородства, героического самоотречения от личных интересов во имя общества, родины и человечества. Она выдвигает на передний план такие качества личности, как мужество, энтузиазм, бескомпромиссность. Вместе с тем она рождала своего рода горячечный активизм, хаотическую деятельность лихорадочно­го характера, в огне которой сгорали все общепринятые человечес­кие ценности, в том числе и семья, которой без колебаний следовало пожертвовать во имя целей, представлявшихся гораздо более значительными. Во многих случаях русская литература отмеченного пе­риода как раз и воспевала такой горячечный активизм. Отрицатель­ное отношение к полному подчинению личности делу общественно­го служения проявляется только у авторов, живших и работавших в эмиграции, а также в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго». Впервые же критика горячечного активизма российской интелли­генции была дана в знаменитом сборнике «Вехи» (1909).

Роман Б. Пастернака в свете нашей темы особенно интересен, поскольку в нем альтернативой делу безоглядного общественного служения выступает именно семья. Два главных героя — Антипон - Стрельников и доктор Живаго — антиподы по своим жизненным приоритетам. Для первого таким несомненным приоритетом обла­дает служение обществу, для второго — семья и любимая женщина. Соответственно, собственная самореализация мыслится Антиповым-Стрелъниковым через активное участие в событиях всемирного масштаба, в беззаветном служении революции, тогда как Юрий Живаго воспринимает как более важное то, что составляет контекст ближайшего человеческого окружения: дом, семью, родных и люби­мых людей, которые способны дать человеку тепло, согреть его душу. В соответствии со своей жизненной установкой Павел Антипов отправляется на фронт, затем во время гражданской войны ста­новится красным комиссаром Стрельниковым. Убежденный в пра­вильности избранных идеалов, отдавая им себя без остатка, он дол­гое время не замечает того, как становится пленником захватившей его идеи. Несясь на бронепоезде, извергающим потоки огня, сея вокруг смерть, он забывает о естественных нормах человеческих взаимоотношений, утрачивает способность любить и сопереживать. Им движет страстное стремление радикально и быстро изменить мир к лучшему, переменить ход истории. Непомерность поставлен­ной задачи, связанная с ней утрата человечности, полное растворе­ние личности в служении идее приводят героя к трагическому кон­цу, к самоубийству. В своей трагедии повинен только сам герой.

Как отмечалось, Пастернак противопоставляет горячечному ак­тивизму Антипова позицию доктора Живаго. Последняя предпола­гает в качестве основной ценности не служение обществу и идее, а семью и близкое окружение. В двух противоположных позициях, представленных в романе, можно усмотреть вообще два характер­ных полюса, два несовместимых взгляда, характеризующих россий­скую ментальность в рассматриваемом отношении. Обе позиции представлены в российском сознании, постоянно в нем присутству­ют. На передний план может выходить попеременно то одна из них, то другая. Характерное для постперестроечных лет разочарование многих людей в различного рода многообещающих проектах ради­кального улучшения общества, несомненно, способствовало выдви­жению на передний план ценностей семьи и домашнего очага. Гос­подствовавшее же ранее убеждение в первостепенном значении са­моотверженного служения обществу сегодня в значительной мере сдает свои позиции. Однако следует особо подчеркнуть, что отме­ченные два взгляда суть крайности, или, точнее, два крайних предела в воззрениях на соотношение семьи и общества. В своем чистом виде они присущи лишь относительному меньшинству, тогда как взгляды большинства россиян располагаются где-то в промежутке между полюсами, в большей или меньшей степени склоняясь к одно­му из них. Поэтому есть все основания полагать, что, остыв, наконец, от горячечного активизма, отказавшись от установки на соци­альный титанизм, российское общество сумеет соблюсти гармони­ческий баланс между ценностями семьи и общественного служения, не впадая ни в ту, ни в другую крайность. Отмечу (более подробно об этом идет речь в главе 9 «Общество и личность в России»), что такой баланс невозможен без глубокого осознания ценности личнос­ти, без понимания приоритета личности над любым общественным целым, будь то государство, коллектив или семья. Не следует забы­вать, что и семья в не меньшей степени, чем общество, способна поработить и подчинить себе личность. Порабощение и подчинение семьей могут привести к тем же последствиям, что и безостаточная отдача делу общественного служения, — к несвободе, отказу от соб­ственной личностной определенности, от индивидуального творче­ства, от самореализации личности.

Заключение

Таким образом, установка на заботу о семейном очаге в целом не является альтернативной установке на служение общественному це­лому, человечеству и родине. Тот факт, что в России нередко случа­лось по-иному и эти установки вступали между собой в непримири­мый конфликт, не опровергает истинности данного тезиса. Проч­ность семьи, в частности, способствует национальному сплочению. «Та особенная сильная национальная сплоченность, которая выде­ляет Японию в ряду других первоклассных держав, — пишет авто­ритетный японский писатель и философ, — обусловливается проч­ными отношениями между родителями и детьми, с одной стороны, и между супругами — с другой, отношениями, образующими стер­жень социальной жизни. Эти отношения не имеют яркого внешнего облика, как у европейцев, и не носят так называемого рационально­го отпечатка, но отличаются простотой, безыскусственностью и си­лой внутреннего горения, что и делает особенно прочными наши социальные слои».

В первые десятилетия XX века в России развернулась дискуссия относительно того, каким должен быть брак христианский. Одна из крайних позиций была представлена Л. Н. Толстым. Толстой захо­дил столь далеко, что отрицал саму возможность христианского брака. Поскольку, по Толстому, половой акт — унизительное для человека животное состояние, то христианского брака быть не мо­жет. Противоположную позицию занял В. В. Розанов. Розанов упре­кал православную церковь в том, что она мало уделяет внимания вопросам брака и семьи. Согласно Розанову, семья и брак должны быть самыми главными объектами попечения со стороны церкви. Половой акт должен прямо освящаться и благословляться церковью. Розанов даже допускал, что половое сношение могло бы совер­шаться прямо в стенах храма, для чего можно было бы сделать со­ответствующие помещения — пристройки к храму. Мыслитель-па­радоксалист был крайне озабочен укреплением семейных уз, вопро­сами деторождения, повышением рождаемости в России, рождением и воспитанием здоровых поколений.

Значение прочности семьи для развития общества и личности едва ли нуждается в специальных доказательствах. Тем не менее вся масштабность и глубина воздействия семьи на общество, на пути и судьбы человечества в целом требуют самого серьезного осмысления. Именно в семье, в детском возрасте зарождаются те тенденции и направления развития, которые становятся судьбой человечества, объявляются впоследствии «историческими законо­мерностями» и изменить которые в дальнейшем исключительно сложно и трудно. На это, в частности, указывал русский мысли­тель И. А. Ильин: «И не прав ли немецкий богослов Толук, ут­верждая: «Мир управляется из детской»... Мир не только строит­ся в детской, но и разрушается из нее; здесь прокладываются не только пути спасения, но и пути погибели»*. По сути о том же применительно к причинам обострения религиозных и этничес­ких конфликтов говорит современный итальянский писатель и философ Умберто Эко: «Приучать к терпимости людей взрослых, которые стреляют друг в друга по этническим и религиозным причинам, — только терять время. Время упущено. Это значит, что с дикарской нетерпимостью надо бороться у самых ее основ, неуклонными усилиями воспитания, начиная с самого нежного детства...»

Литература

1. Бердяев Н. А. Метафизика пола и любви. В кн.: Русский эрос, или Фило­софия любви в России. М., 1991.

2. Бердяев Н. А. О Достоевском. В кн.: Эрос. Страсти человеческие. М., 1998.

3. Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX— XX века. В кн.: О России и русской философской культуре. М., 1990.

4. Гоголь Н. В. Духовная проза. М., 1992.

5. Голод С. И. XX век и тенденции сексуальных отношений в России. СПб., 1996.

6. Ильин И. А. Собр. соч. М., 1993. Т. 1.

Другие похожие работы

1. Программа социологического исследования, ее структура и функции
2. Правовая статистика, вариант 9
3. Банковская статистика. Проведите ранжирование коммерческих банков по величине активов и их группировку, образовав 5 групп с равновеликими интервалами
4. Статистика, тест 2011, вариант 1
5. Статистика, тест, вариант 2